Abstract
<jats:p>Статья рассматривает «узбекский фактор» в структуре и эволюции Улуса Джучи сквозь призму западной историографии и сопоставляет конкурирующие интерпретации происхождения и роли узбекских групп – шибанидов, тукатимуридов и «сибирских узбеков» – в постордынской политике, экономике и культурной трансформации Трансоксианы и степного пограничья. Особое внимание уделяется тому, как различные исследовательские традиции конструируют место узбеков в системе чингизидского наследия и как эти различия обусловлены источниковой базой, теоретическими установками и политико-культурным контекстом производства знания. Методологически работа сочетает сравнительный анализ историографических нарративов (Spuler-Kissling, Rossabi, Jackson, Holzwarth и др.), источниковедческую критику (соотнесение хроник, административных актов, эпиграфики и путевых описаний) и междисциплинарную триангуляцию с данными исторической демографии, лингвистики и пространственного анализа. Показано, что корпус западных исследований в целом сходится в признании узбеков ключевым агентом фактической реставрации чингизидской власти в Трансоксиане около 1500-1507 гг., но расходится в оценке темпов седентаризации, механизмов воспроизводства «воинского слоя» и баланса между племенными институтами, суфийскими сетями и городской администрацией. Отдельно анализируются дискуссии о генезисе этнонима «узбек», «казах-узбекских» перекрёстках (миграции, политические клиентелы, династические связи) и роли сартского/персоязычного компонента как посредника интеграции степной элиты в оазисную экономику и городскую культуру. В специальном разделе рассматриваются подходы, трактующие «узбекский фактор» либо как прямое продолжение золотоордынской модели власти, либо как разрыв с ней и переход к раннемодерным конфигурациям, что позволяет выявить идеологические и методологические посылки исследователей и встроенность их интерпретаций в более широкие дебаты о «восточном деспотизме», колониализме и модернизации. Научная новизна статьи заключается в систематическом сопоставлении западных прочтений с малоиспользованными русскоязычными и центральноазиатскими исследованиями, в привлечении понятийного аппарата сравнительной политической антропологии и исторической макросоциологии, а также в переносе фокуса с генеалогических и хронологических споров на анализ политических практик, режимов власти и режимов памяти. Делается вывод, что выбор «узбекского фактора» в качестве аналитической оптики тесно связан с национальными историографическими традициями и институциональными рамками самих исследователей. Тем самым статья предлагает уточнённое видение роли узбеков в истории Улуса Джучи и одновременно комментарий к тому, как в западноевропейской науке конструируются нарративы о степи и оседлых обществах, формируя исследовательский каркас для дальнейших работ по истории тюркского и постзолотоордынского пространства.</jats:p>